ЦАРЬ НА ОДИН РАССВЕТ
Под Добрыничами он впервые услышал, как погибает его царство.
Оно ещё не существовало: не было ни венчания, ни московских палат, ни присяги бояр. Были обещания, несколько захваченных городов, письма с царским именем и люди, поверившие этим письмам. Но когда русские орудия ударили по наступающим, ему показалось, что рушатся уже построенные стены.
Январский ветер относил дым в сторону. Сквозь него проступали бегущие лошади, тёмные пятна на снегу, опрокинутые знамёна. Кто-то ухватил его коня за повод.
— Назад, государь!
Он вырвал повод, словно само это движение могло вернуть войску порядок.
— Где Мнишек?
Ему не ответили. Люди вокруг думали о дороге, по которой ещё можно было уйти.
Человек, называвший себя Дмитрием Ивановичем, сыном Ивана Грозного, повернул коня. За спиной остались залпы, крики и мёртвые, которым он обещал победу.
К вечеру он сидел в тесной избе. На столе стояла свеча, возле стены сушились промокшие сапоги. Один из спутников положил перед ним список потерь.
Он прочёл первую строку и отодвинул лист.
— Завтра отправим грамоты.
— О чём писать?
— Что я жив.
Спутник поднял глаза.
В тот миг они оба поняли: этого ещё достаточно.
***
За два года до того его имя впервые стали произносить при дворах Речи Посполитой.
Он объявил себя царевичем, спасшимся от угличской гибели. История была невероятной, однако слушатели находились. У одних имелись счёты к московскому правительству, другие видели возможность приобрести земли, третьи — совершить великое дело во славу своей веры.
В доме князя Адама Вишневецкого на него смотрели с любопытством. В доме Юрия Мнишека — с расчётом. При королевском дворе — с осторожностью, которую он старался принять за уважение.
Ему задавали вопросы о детстве.
Он отвечал.
Ему показывали письма.
Он подписывал.
Каждая подпись делала следующий отказ труднее.
Однажды поздно вечером Мнишек разложил перед ним бумаги и прижал ладонью край стола.
— Люди, оружие, дорога — всё стоит денег.
Дмитрий посмотрел на приготовленное перо.
— Когда я буду в Москве…
— Тогда вы будете обязаны помнить, кто помог вам туда попасть.
Он взял перо. За окном шумел дождь, и в тёмном стекле отражался молодой человек, которому уже предлагали распоряжаться русскими городами.
Марину он увидел при свете множества свечей.
Она не торопилась улыбаться, не опускала глаз и слушала его так внимательно, что он впервые почувствовал неловкость от собственных обещаний. В ней была уверенность человека, привыкшего к хорошему дому и знавшего, сколько усилий требуется, чтобы сохранить его положение.
— Вы вернётесь за мной? — спросила она.
— Я пришлю за вами из Москвы.
Он произнёс это легко.
Позже, оставшись один, повторил слова вслух. Они прозвучали уже как клятва.
***
Осенью 1604 года его войско перешло границу.
Впереди лежала страна, истощённая голодом и недоверием. Он посылал туда грамоты: законный наследник возвращается, неправда будет исправлена, верные получат награду.
В некоторых городах ворота открывались.
Люди выходили встречать его с иконами, хлебом, челобитными. Он видел лица, на которых надежда была сильнее любопытства. Они не могли проверить его прошлое. Зато хорошо знали своё настоящее.
У городских ворот к нему подвели старика.
Тот долго искал слова, затем опустился на колени.
— Государь, у меня сын в бегах. Верни его домой.
Дмитрий велел записать просьбу.
Старик поклонился так низко, будто решение уже было исполнено.
До этого дня он думал о Москве как о престоле. Теперь Москва обрастала тысячами таких просьб, и все они двигались вместе с ним.
Потом пришли поражение под Добрыничами, уход части союзников, трудные недели в Путивле. Победители могли покончить с его походом, но война затянулась. Правительственное войско увязло под Кромами. Недовольство Борисом не исчезло.
В апреле 1605 года пришла весть: Годунов умер.
Дмитрий перечитал письмо.
— Умер? — переспросил он.
Посланец подтвердил.
Следом стали приходить другие вести. Присягнувшие Фёдору Борисовичу колебались. Воеводы меняли сторону. Пётр Басманов, ещё недавно служивший Годуновым, признал нового претендента.
Путь к Москве открылся с внезапностью, от которой становилось страшнее, чем на поле боя.
В столице свергли молодого царя. Затем Фёдор и его мать были убиты.
Когда Дмитрию сообщили об этом, он долго молчал. В комнате ждали, что он спросит о войске или распорядится ускорить движение.
— Кто ещё остался? — произнёс он наконец.
Ему назвали Ксению.
Он отвернулся к окну.
Победа приближалась. События, которые привели его к ней, уже невозможно было отменить.
***
В июне он въехал в Москву.
Город встречал его колокольным звоном. На улицах стояли толпы; люди тянули шеи, взбирались на ограды, поднимали детей, чтобы те увидели царя. Он ехал медленно, стараясь запомнить всё: стены, лица, золотые главы, движение знамен над дорогой.
Перед Кремлём его конь остановился.
Несколько мгновений Дмитрий смотрел на ворота. За ними находилось то, ради чего он менял платье, покровителей, веру и судьбу.
Теперь предстояло войти.
Вскоре привезли инокиню Марфу, мать погибшего угличского царевича. Их встречу ждали как последнего ответа на все сомнения.
Она признала его сыном.
Позже, вспоминая эту сцену, люди по-разному передавали её слова, жесты, выражение лица. Но в тот день Москва увидела мать и возвращённого ребёнка. Для многих этого оказалось достаточно.
Летом его венчали на царство.
Он сидел на престоле, принимал послов, возвращал из ссылки опальных, щедро награждал сторонников. В палаты приходили люди с делами, и он охотно разговаривал с ними, порой удивляя двор быстротой решений.
Бояре смотрели на нового государя настороженно.
Он нарушал привычный распорядок, легко общался с иностранцами, рассуждал о дальних походах и больших союзах. Его энергия могла увлекать; его уверенность утомляла тех, кому приходилось платить за неё и объяснять её последствия.
Особенно внимательно за ним следил Василий Шуйский.
Князя обвинили в заговоре. Приговорили к смерти. Государь помиловал его.
Когда Шуйский вновь оказался перед царём, он поклонился безупречно.
— Помни оказанную милость, — сказал Дмитрий.
— Буду помнить, государь.
Басманов, стоявший неподалёку, не отвёл взгляда от князя.
После приёма он задержался.
— Напрасно отпустил.
Дмитрий устало улыбнулся.
— Ты предлагаешь начать царствование с боярской крови?
— Предлагаю охранять его от тех, кто уже искал твоей.
Царь не ответил. Ему хотелось, чтобы великодушие действовало надёжнее страха. Однажды такая вера спасла ему дорогу к Москве; теперь он рассчитывал с её помощью удержать Москву.
***
Марина приехала весной 1606 года.
С ней прибыли родные, слуги, вооружённые люди, множество гостей. Столица наполнилась чужой речью. Возникали ссоры, жалобы, обиды; каждый случай быстро становился известен далеко за пределами улицы, где произошёл.
Дмитрий видел подготовку к свадьбе.
Его противники видели удобный час.
В мае состоялись венчание и коронация Марины. В палатах сияли дорогие ткани, серебро, камни. Государь принимал поздравления и смотрел на молодую жену с тем торжеством, которое прежде мог только воображать.
Однажды вечером он показал ей Кремль из окна.
— Вот мы и здесь.
Марина долго смотрела на соборные главы.
— Здесь много людей, которых я не понимаю.
— Привыкнешь.
— Они тоже?
Он улыбнулся, однако ответа не нашёл.
Внизу проходила стража. За стенами продолжался город: торговались на рынках, запирали лавки, спорили о царе, пересказывали слухи. В праздничных палатах эти голоса почти не были слышны.
В последние дни Басманов всё чаще приносил тревожные известия.
Дмитрий сердился на подозрения. Ему казалось, что люди, ещё вчера встречавшие его как избавителя, не могут так быстро пожелать его смерти.
Он ошибался в сроках, за которые меняется толпа, и в терпении людей, давно готовивших переворот.
***
На рассвете семнадцатого мая ударил набат.
Первый звон вошёл в сон, второй заставил царя открыть глаза.
В коридоре бежали.
Дмитрий поднялся, накинул одежду и позвал слугу. Тот появился в дверях, бледный, с развязанным поясом.
— Что случилось?
Слуга не успел ответить. Вошёл Басманов.
— Вооружённые у ворот.
Из города доносились крики. Москвичам говорили, что иноземцы угрожают государю, и люди спешили к Кремлю, уверенные, что идут его спасать.
Заговорщики воспользовались этим движением.
Дмитрий схватил оружие.
— Позови стрельцов.
Басманов уже был у двери.
На мгновение государь остался один. Перед ним стоял стол с недочитанными бумагами, лежала печать, виднелся край свадебного убранства. Всё ещё сохраняло порядок вчерашнего дня.
Потом в коридоре закричали.
Басманов погиб, защищая царя. Через дворец двигались вооружённые люди. Позднейшие рассказы передавали подробности по-разному, но сходились в главном: Дмитрий пытался уйти, сорвался или прыгнул из окна, получил тяжёлую травму и оказался в руках тех, кто уже решил его судьбу.
Некоторые стрельцы ещё пытались защитить его.
Он слышал спор над собой, требовал говорить с ним как с государем, звал людей, которых считал верными.
Ответы становились всё реже.
Когда прозвучал выстрел, набат ещё продолжался.
***
После его смерти тело выставили на поругание.
По городу расходились объяснения: кем он был, кому служил, как обманул всех и почему погиб. Каждое объяснение делало произошедшее понятнее для тех, кто вчера присягал ему.
На третий день старый москвич остановился возле площади. Рядом молодой человек уверенно рассказывал собравшимся, что сразу распознал самозванца.
Старик посмотрел на него.
— Ты разве не бежал за его конём прошлым летом?
Молодой человек покраснел и отошёл.
Старик остался стоять, опираясь на палку. Он помнил июньский звон, поднятые руки, лица детей над толпой. Помнил собственную радость и не знал, куда теперь её деть.
Вскоре Москва получила нового царя.
Но за её стенами уже готовились новые походы. Люди, которым обещанное возвращение Дмитрия принесло надежду, не все приняли известие о его смерти. Кто-то верил, что государь опять спасся; кто-то понимал, какую силу имеет эта вера.
Имя осталось в обращении.
Его можно было написать на грамоте, произнести перед войском, пронести через границу. И страна, ещё не оправившаяся от голода и первой крови, снова услышала знакомое обещание.
А в Кремле слуги отмывали лестницы.
С рассветом открылись ворота. По двору прошли люди с ведрами, скрипнула телега, возле стены остановился усталый караульный.
Москва начинала следующий день.
Самозванец, выдававший себя за чудом спасшегося царевича Дмитрия; по официальной версии, это был беглый монах Григорий Отрепьев. Он заручился поддержкой польских магнатов и в 1604 году вторгся в Россию. После смерти Годунова армия перешла на его сторону, и в 1605 году он вступил в Москву. Правил около года, раздражая бояр пренебрежением к обычаям и близостью к полякам. Во время свадьбы с Мариной Мнишек в мае 1606 года в Москве вспыхнуло восстание, и он был убит.
Итог: Открыл ящик Пандоры самозванства — дальше были Лжедмитрий II и множество других.
Интересный факт: Скорее всего, это беглый монах Григорий Отрепьев — такова официальная версия Годунова.
Подборки: Реформаторы · Завоеватели · Женщины у власти · Последние в династии · Основатели · Погибли насильственно · Цари и императоры России · Фараоны Египта · Президенты США · Римские императоры · Правители Древнего мира · Великие женщины у власти · Монгольская буря · Мир Александра Великого · Эпоха Наполеона · Холодная война ·