Когда у Рима стало три сердца
В начале XIV века Европа ещё верила, что у мира есть порядок.
Над полями возвышался замок. Над замком — королевская власть. Над королём — суд Божий. А далеко, за дорогами, реками и перевалами, стоял Рим: город апостольских могил, разбитых колонн и колоколов, чьё звучание будто связывало землю с небом.
Этот порядок никогда не был таким прочным, каким казался с деревенской площади. Короли занимали деньги, епископы спорили о доходах, бароны воевали из-за наследства, а крестьянин, выпрямляясь над бороздой, обычно обнаруживал, что все великие разногласия заканчиваются новым сбором с его урожая.
Но даже он привык думать: папа один.
Понадобилось целое столетие, чтобы Европа сначала потеряла эту уверенность, а потом научилась жить без неё.
Город над Роной
В 1309 году папа Климент V обосновался в Авиньоне.
Рим был неспокоен. Знатные семейства боролись за улицы и крепости, словно за части наследства, которое никто не собирался делить миром. Французская корона, напротив, находилась достаточно близко, чтобы предложить защиту, и достаточно могущественно выглядела, чтобы напомнить о цене этой защиты.
Позднее эпоху назовут Авиньонским пленением.
Однако здесь не было цепей, темницы и тюремщика с ключом. Были посольства, деньги, родственные связи, осторожные письма и зависимость, которую гораздо легче приобрести, чем признать.
Авиньон тогда ещё не принадлежал французской короне. Но её тень ложилась на папский двор длиннее вечерних теней от городских башен.
По Роне шли суда. На пристанях выгружали вино, шерсть, зерно, тюки ткани. В город прибывали кардиналы, нотариусы, просители и люди с таким количеством рекомендательных писем, что за ними можно было спрятаться от дождя.
Хозяин постоялого двора, узнав о приезде очередного прелата, велел сыну немедленно поднять цену на комнаты.
— Разве святому человеку нужно столько удобств? — спросил мальчик.
— Святому — возможно, нет. Но его секретарям нужно всё.
Авиньон богател.
Здесь решали споры о церковных должностях, рассматривали прошения, отправляли распоряжения в далёкие королевства. Писцы склонялись над столами до боли в шее. На пергамент ложились ровные строки, а вместе с ними — судьбы людей, которых писцы никогда не увидят.
При Бенедикте XII началось строительство огромного папского дворца. При Клименте VI он разросся и приобрёл великолепие, достойное властителя, чьё слово должно было достигать всей христианской Европы.
Дворец поднимался над городом тяжёлой каменной громадой. В его стенах соединялись монастырская строгость, крепостная осторожность и придворная роскошь.
На лесах работали каменщики.
Они не спорили о верховенстве духовной власти. Они спорили, выдержит ли раствор мороз, хорошо ли обтёсан блок и почему мастер обещал плату в пятницу, а пятниц с тех пор прошло уже две.
Один из них каждый вечер проводил ладонью по уложенному камню.
— Теперь простоит, — говорил он.
— Дольше нас?
— Если не простоит дольше нас, зачем мы весь день надрывались?
В этих словах было больше спокойного величия, чем во многих торжественных речах. Люди строили на века, хотя сами не могли быть уверены даже в завтрашнем дне.
Чёрный год
В 1348 году в Авиньон пришла чума.
Она не предъявила письма, не попросила аудиенции и не остановилась перед дворцовыми воротами.
Сначала рассказывали о бедствии в других городах. Потом о заболевшем купце. Потом перестали считать, откуда всё началось.
На дверях оставались следы рук. На рынках пустели прилавки. В домах стояли нетронутые миски, словно хозяева ненадолго вышли и должны были вернуться.
Колокола звонили так часто, что звон перестал обозначать отдельную смерть.
Он стал воздухом города.
Люди искали объяснение. Одни обращались к молитве, другие — к бегству, третьи — к жестокости. Страх требовал виновных, и в разных землях начались нападения на евреев, которых обвиняли в распространении болезни.
Климент VI выступил против этих обвинений и преследований.
Его распоряжения не могли сразу остановить озлобленную толпу. Но в страшное время властное слово, произнесённое в защиту преследуемых, имело вес.
В самом Авиньоне оставались те, кто ухаживал за больными, выносил умерших, приносил воду и хлеб.
Одна женщина разламывала последнюю лепёшку у постели соседского ребёнка. Её собственный муж лежал в другой комнате.
— Поешь, — сказала она.
— А вам?
— Я уже ела.
Ребёнок был слишком слаб, чтобы заметить неправду.
О таких женщинах хроники обычно молчат. Они не заключали договоров, не носили тиар и не оставляли печатей на грамотах. Но именно их руками мир удерживался от окончательного падения.
Потом болезнь отступила.
Город не ожил сразу. В нём было слишком много пустых мест. Однако кто-то открыл мастерскую. Кто-то починил лодку. Кто-то вернулся к стене, которую не успел достроить.
Первый удар молотка после долгой тишины звучал почти дерзко.
Жизнь продолжалась.
Рим, который ждал
Пока Авиньон укреплялся, Рим жил памятью о своём прежнем величии.
Трава росла среди древних камней. Через обломки империи перегоняли скот. Семейные крепости возвышались над кварталами, где римляне умели одновременно гордиться вечностью своего города и совершенно по-соседски выяснять, кому принадлежит спорный проход.
Отсутствие папы означало для них больше, чем потерю церемоний.
Уезжали деньги. Слабела власть. Уменьшался поток паломников. Город, который считал себя сердцем христианского мира, чувствовал, что его оставили на обочине.
Вернуть папство пытались ещё до Григория XI. Урбан V прибыл в Рим в 1367 году, но в 1370-м вернулся в Авиньон. Надежда вспыхнула и погасла.
Теперь к возвращению призывала Екатерина Сиенская.
Дочь красильщика, не располагавшая ни войском, ни королевской казной, говорила с церковными властителями с решимостью, которой порой недоставало государям.
Она требовала мира, исправления нравов и возвращения папы в Рим.
Её голос не был единственной причиной решения Григория XI. Существовали политические расчёты, забота о папских владениях, давление обстоятельств. Но среди осторожных доводов её слова звучали прямо: нельзя бесконечно управлять своим домом из чужого окна.
В сентябре 1376 года Григорий XI покинул Авиньон.
В январе 1377-го он вошёл в Рим.
Представим эту встречу: сырой зимний воздух, тесные улицы, толпу у пути процессии. Люди поднимают детей над головами. Старики крестятся. Торговец на мгновение забывает предложить товар.
Для многих это было возвращение достоинства.
Рим снова становился местом, к которому обращены глаза Европы.
Но ликование не устранило ни старых распрей, ни бедности, ни недоверия. Возвращение было началом трудной работы.
А Григорию оставалось немного времени.
Двери конклава
27 марта 1378 года Григорий XI умер.
В апреле кардиналы собрались избрать преемника.
За стенами волновался Рим.
Горожане боялись, что новый французский папа снова увезёт двор в Авиньон. Толпа требовала римлянина — или хотя бы итальянца.
Внутри считали голоса. Снаружи считали терпение.
Кардиналы слышали крики. Они понимали, что между установленным порядком и городской яростью находится дверь, прочность которой никто не испытывал на подобный случай.
8 апреля избрали Бартоломео Приньяно, архиепископа Бари. Он принял имя Урбана VI.
Первоначально кардиналы признали его и участвовали в церемониях. Казалось, опасность миновала.
Но новый папа оказался суровым, резким и мало склонным щадить самолюбие тех, кто его избрал.
Он хотел исправить нравы двора. Однако обличение пороков быстро превратилось в борьбу характеров и полномочий.
Кардиналы привыкли советовать папе. Урбан привык говорить так, чтобы советовать ему переставали.
Обиды накапливались. Недовольство становилось заговором. Вскоре противники Урбана объявили, что апрельские выборы прошли под принуждением и потому недействительны.
20 сентября 1378 года в Фонди они избрали другого папу — Роберта Женевского, принявшего имя Климента VII.
Европа получила двух людей, каждый из которых считал себя единственным законным преемником апостола Петра.
Между ними лежал не богословский спор о новой вере, а бездна взаимного непризнания.
Один престол стал двумя.
Две печати
Климент VII утвердился в Авиньоне. Урбан VI оставался в Риме.
Королевства и княжества выбирали, кого признавать. За этими решениями стояли убеждения, прежние союзы, вражда и выгода.
Франция поддержала авиньонскую сторону. Англия — римскую. Старое соперничество государей получило ещё один язык, теперь церковный.
С каждого двора отправлялись послания.
Каждая сторона назначала своих должностных лиц, требовала повиновения и отвергала притязания другой.
В вымышленной дорожной корчме два гонца положили на стол грамоты.
Один прибыл из Рима. Другой — из Авиньона.
Хозяин посмотрел на печати.
— Обе настоящие?
— Моя настоящая, — одновременно ответили гонцы.
Корчмарь вздохнул:
— Тогда платить за ужин будете оба. Здесь раскола нет.
За столом засмеялись.
Но человеку, который хотел понять, чей епископ законен и чьему распоряжению следовать, было не до смеха.
Священники, монастыри, университеты и миряне оказались внутри спора, который они не создавали. Искренняя вера не давала простого ответа. Уважаемые люди стояли по обе стороны.
Смерть соперников не прекратила раскол.
После Урбана VI избрали нового римского папу. После Климента VII — нового авиньонского. У каждого двора существовали свои интересы, обязательства и убеждённость в собственной правоте.
Кризис пережил тех, кто его начал.
Пока наверху спорили, внизу продолжали сеять, ткать, лечить, возить товары и восстанавливать города после пожаров и войн.
Народам Европы приходилось нести тяжесть чужих решений. Но они сохраняли способность создавать.
В мастерской отец учил сына резать камень:
— Не торопись. Отломишь лишнее — обратно не приставишь.
За стеной проходила процессия, молившаяся о прекращении раскола.
Сын поднял голову.
— А наверху это знают?
Отец посмотрел на испорченный блок.
— Теперь, должно быть, начинают понимать.
Третье кресло
В 1409 году в Пизе собрался собор.
Замысел казался разумным: отвергнуть обоих соперников и избрать единого папу.
Собор объявил низложенными римского Григория XII и авиньонского Бенедикта XIII. Затем избрал Александра V.
Но Григорий и Бенедикт не признали решения.
Вместо двух претендентов стало три.
В Европе уже достаточно долго жили с этой бедой, чтобы горький юмор возникал без приглашения.
— Сколько теперь пап? — мог спросить торговец, вернувшийся из дороги.
— Три.
— Странно. Мне говорили, собор созвали, чтобы их стало меньше.
Улыбка исчезала быстро.
Три двора означали новые требования, новые споры о должностях и ещё большую неясность. Попытка исцеления умножила болезнь.
После смерти Александра V пизанская линия избрала Иоанна XXIII — Бальдассаре Коссу. Его имя не следует путать с Иоанном XXIII XX века.
Выход всё больше связывали с новым общим собором, который получит достаточно поддержки, чтобы его решения нельзя было просто отбросить.
Город у озера
В ноябре 1414 года начал работу Констанцский собор.
В город на Боденском озере стекались кардиналы, епископы, учёные, послы, секретари и слуги. Вместе с ними прибыли торговцы, повара, конюхи и множество людей, прекрасно понимавших, что большое церковное собрание требует большого количества хлеба.
Улицы заговорили на разных языках.
За столами спорили о власти собора, законности избраний и способах восстановить единство. За соседними столами спорили о стоимости ночлега.
Ключевую роль играл Сигизмунд, король римлян и будущий император. Он понимал, что бесконечный раскол ослабляет весь порядок западного христианского мира.
Однако никто не мог просто приказать всем забыть прежние клятвы.
В марте 1415 года Иоанн XXIII бежал из Констанца, надеясь подорвать работу собрания.
Его отъезд мог стать ещё одним началом провала.
Но собор продолжил заседания.
В мае Иоанна низложили.
Григорий XII избрал иной путь. Через своих представителей он формально созвал и признал собор, а в июле 1415 года добровольно отказался от престола.
После стольких лет борьбы этот поступок имел особую силу.
Величие власти иногда обнаруживается в момент, когда человек способен её отпустить.
Бенедикт XIII не уступил. Убедить его не удалось; в 1417 году собор объявил его низложенным. Он продолжал считать себя папой, хотя круг сторонников сильно сузился.
Но у Констанца была и другая, трагическая сторона.
6 июля 1415 года здесь казнили Яна Гуса.
Человек, приехавший отстаивать свои убеждения, был осуждён за ересь и сожжён. Его гибель стала глубоким потрясением для Чехии и одним из предвестий будущих гуситских войн.
Нельзя рассказывать о восстановлении единства так, словно над площадями Констанца стоял только праздничный свет.
В этом городе искали способ прекратить раскол — и в этом же городе совершили казнь, которая помогла породить новую вражду.
Один престол
11 ноября 1417 года папой избрали Оддоне Колонну.
Он принял имя Мартина V.
Его избрание стало общепринятой точкой завершения Великой западной схизмы, хотя отдельные остатки сопротивления сохранились.
После почти сорока лет соперничества у большей части западного христианского мира снова появился один признанный папа.
Собор завершил работу в 1418 году.
Европа не превратилась в мирный сад. Короли продолжали воевать. Церковь нуждалась в преобразованиях. Память о расколе оставалась, как трещина в стене, которую заделали, но ещё долго замечают при косом свете.
Мартину V предстояло вернуть папской власти устойчивость и восстанавливать Рим. В сам город он прибыл в 1420 году.
Там его ждали повреждённые здания, трудные отношения и огромное наследство, которое нельзя было оживить одним торжественным въездом.
И всё же начинается работа.
На улицах снова возводят леса. В мастерских разжигают огонь. По дорогам идут паломники. На площади открывается лавка, хозяин которой уверен, что именно его хлеб лучше любого другого.
Каменщик поднимает новый блок.
Подмастерье придерживает верёвку.
— Куда ставить?
— Выше.
— А если рухнет?
Мастер проверяет кладку и только потом отвечает:
— Поэтому и строим как следует.
Так завершалось столетие, в котором Европа увидела, как высокое достоинство соседствует с честолюбием, как вера выдерживает ошибки своих служителей и как желание устранить раскол способно породить третьего соперника.
Папы оставили имена. Короли — договоры. Соборы — постановления.
Народы оставили города, мосты, книги, мастерские и возделанную землю.
Они хоронили погибших и растили детей. Помогали соседям, когда помощи ждать было неоткуда. Сохраняли ремесло, язык, песни и привычку начинать заново.
И когда великие люди наконец договорились, оказалось, что мир ещё существует.
Его всё это время держали миллионы рук.
Итог: Единство восстановлено.
Интересный факт: Папский дворец в Авиньоне — объект ЮНЕСКО.
Подборки: Реформаторы · Завоеватели · Женщины у власти · Последние в династии · Основатели · Погибли насильственно · Цари и императоры России · Фараоны Египта · Президенты США · Римские императоры · Правители Древнего мира · Великие женщины у власти · Монгольская буря · Мир Александра Великого · Эпоха Наполеона · Холодная война ·